 | |||||||||
 |  |  |  |  |  |  |  |  |  |
| ||||||||
| Герой обиженного времени «В 1991 году не стало государства, где было так мало еды и так мало свободы, что если бы оно не огородилось колючей проволокой, весь народ ломанулся бы вон, и государство это осталось бы без народонаселения. Пусть земля ему будет пухом». Константин Богомолов, режиссер спектакля «Wonderland-80» помещает это в театральной программке «вместо эпиграфа и эпитафии». Эпитафии тому приснопамятному «совку», всех прелестей которого самому Богомолову не довелось испытать в полной мере, «эсэсэсэрия» скончалась, когда будущему режиссеру было всего-то 16. А вот, поди ж ты, ее приметы и проявления не дают покоя, будоражат, совсем как живые, и лезут из всех щелей богомоловских спектаклей, даже если это «Отцы и дети» или «Волки и овцы». С этим полумифическим для него миром режиссер не устает выяснять вполне реальные отношения. Почему? Это вопрос личностного характера, и ответ на него, конечно же, может дать только сам режиссер. А вот тут стоит на минуту остановиться, потому что в искусстве, наверное, нет ничего более ценного, чем личность художника, в нем проявляющаяся. Это куда важнее, чем все сюжеты и правила, по которым слагается спектакль. У нас не счесть режиссеров-интерпретаторов, десятилетиями не устающих доказывать свою «верность автору» и не желающих вступать с ним не то что в конфронтацию, но даже в диалог. Скучнее этого ничего быть не может. И бесполезнее для живого театра. Это поняли уже, кажется, даже школьники — участники классических «культпоходов». Константин Богомолов, по счастью, принадлежит к не столь уж и многочисленной категории режиссеров-авторов. Авторов в литературном и театральном смыслах. Все инсценировки он делает сам — под свой конкретный спектакль, впрочем, и готовые пьесы претерпевают изменения. На его спектаклях, особенно последних лет, ты никак не можешь остаться спокойным зрителем, и уж тем более все до конца принять и просто понять. Потому что тебе в любом случае показывают не Островского, Тургенева или Бомарше, а их отражения в глазах, мозгах и чувствах современного человека из поколения 30-летних, отнюдь не отличающегося уравновешенностью восприятия, но везде находящего живой конфликт и повод ввязаться в интеллектуальную драку. Но даже если зрителю кажется, что никаких поводов к этим конфликтам нет, он все равно одним своим присутствием на спектакле будет в них втянут — и станет раздражаться, злиться, спорить. В общем, режиссер явно заинтересует и зацепит за живое. Вот, например, нынешний “Wonderland” в Табакерке. Интересно, приходила ли кому-либо до сей поры в голову мысль сочетать беззаконным сценическим браком прозу Сергея Довлатова и фантастические видения Льюиса Кэрролла, «Заповедник» и «Алису в стране чудес»? В той самой “Wonderland”, которую у нас иначе, чем «страна дураков», и не именовали? Дальше можно оставить место еще для сотни вопросов из категории «как?», «зачем?» и «для чего?» А результат получился неожиданным и парадоксальным. Вязкий, хрестоматийный, ностальгический, растиражированный в анекдотах и в спектаклях самого Богомолова «совковый» быт, опрокинувшись в неведомое нам «зазеркалье», вдруг приобрел какой-то символический, мифический окрас. Этот канувший в Лету мир здесь действительно стал мифом, провалился, подобно Алисе, в сказочные бездны, донельзя смешные и одновременно жутковатые. Встал на один уровень с упомянутым «Зазеркальем» или «Лукоморьем». А раз это явления одного порядка, то не все ли равно, где остановится падение То-ли-Алисы-то-ли-Маши (Яна Сексте), тем более что кэрролловским Шляпнику и Мартовскому зайцу не составит труда сдвинуть бокалы (отнюдь не с чаем) не где-нибудь, а в забегаловке под названием «Лукоморье» из некогда реальных Пушкинских Гор. А сегодня там, под сенью «пушкинских аллей», запросто бродит Бармаглот, снуют под ногами «хливкие шорьки», а с какого-нибудь забора дружелюбно поглядывает Шалтай-Болтай. Если Богомолову хотелось эпитафии, то она бесспорна. Настолько, что дальнейшая оглядка на похороненный им мир будет лишена смысла. Здесь даже парадная брежневская фотография обернется «портретом Дориана Грэя»: генсек стремительно состарится на наших глазах, меж тем как жизнь реальная впадет в ступор неизменности. И разве не к месту ввернуть кэрролловскую фразу: «Время на нас обиделось»? А тут запоет Зыкина «Течет река Волга», и вдруг кольнет тебя какой-то новый жутковатый смысл: «а мне семнадцать лет», «а мне уж тридцать лет», «седьмой десяток лет» — а Волга течет и течет, а жизнь все стоит и стоит. Здесь эти песни, что Зыкиной, что Пугачевой, — не ностальгический аккомпанемент, не знаковая примета времени, но часть эпитафии. И такая тоска в глазах персонажей, такая безысходность — сама собой голова втягивается в плечи, а плечи опускаются, хоть ложись да помирай. А тут еще Алиса-Маша-Ангел заторможенно ведет обратный отсчет: «десять, девять, восемь…» И вместо «старта» грянет хрестоматийное «Поехали!» — встрепенулись, вскочили, опрокинули себе на головы по ведру водки (отечественный синоним живой воды?) и… упали замертво. Если это жизнь, то ее и впрямь стоило похоронить, забив в могилу осиновый кол. При этом (и тут уж режиссер вправе спорить с критиком) кажется, что для Константина Богомолова отнюдь не принципиально, чьих персонажей он зовет на сцену. Довлатовский «Заповедник» — прекрасный повод высказаться о том, что у тебя болит, а всех героев спектакля запросто можно объединить в категорию «хомо советикус». Они и представляются в спектакле: «Борис такой-то» (Дмитрий Куличков), «Татьяна такая-то» (Олеся Ленская) и т.д. И как-то ведь удается, не уходя от конкретики роли, сыграть «всех», замурованных на десятилетия в этой самой “Wonderland”, где Ленинград и «заповедник» — лишь два фрагмента одного целого. И не надо выстраивать отдельных декораций, достаточно намека на питерские крыши и деревенское убожество с забитыми фанерой окнами (сценография Ларисы Ломакиной). И главное, удается сыграть эту обезличенность, затерянность где-то «между» (времен, стран, людей) и, в конце концов, полное непонимание того, кто же ты есть на самом деле. Когда человек снимает маску и вдруг обнаруживает, что лица-то уже нет, стерлось. Как у гэбиста Беляева (Алексей Золотницкий). И тогда он начинает стаскивать с себя форменную одежду, словно доставая на свет божий спившегося старичка с трясущимися руками, хлещущего водку стаканами и отправляющегося играть «в команде молодости нашей», едва увидев хоккейную клюшку. А как виртуозно его правильные, затверженные речи накладываются на звучание заевшей пластинки, монотонно-безнадежное. А Роза Хайруллина — Учительница первая моя, Мама Натэллы, Белая Королева и прочая. Она бродит, как привидение, как неупокоенная душа, то и дело реинкарнируясь в кого-то, и этот кто-то все «не тот». И ведь при этом совсем не хочется употреблять слово «абсурд». У нас это понятие как-то не прижилось. И лишь по той простой причине, что вряд ли стоит изобретать особый жанр и стиль искусства, коль вся обыденность нашей с вами жизни им пропитана настолько, что это стало нормой. А в спектакле Богомолова это понятно без перевода: сгущенная до предела, сжатая до последнего миллиметра абсурдность нормы. И вот, как-то во все это втянувшись, очутившись внутри “Wonderland”, поневоле начинаешь мысленно усовершенствовать «картинку» (о чем тебя, собственно, никто и не просит). Вот кабы убрать штампованные ангельские крылья у Алисы-Маши, право, тут и без небесных представителей можно разобраться. Или чуть-чуть убавить периодическое актерское комикование: ведь эти «хомо советикус» друг другу отнюдь не смешны, а зрителю почуять жутковатый гротеск в обыденных речах куда интереснее, чем реагировать на уже расставленные акценты. Для этого есть ситкомы. А вот куда Константин Богомолов шагнет дальше, оставив “Wonderland”, очень любопытно. Он столько режиссерских троп уже исходил как неожиданных, так и предсказуемых, но этот спектакль все же видится неким промежуточным финалом, за которым угадывается дорога новая. Тем более что и в нашем новом мире, еще не заслужившем от режиссера эпитафии, столько несовершенств… Культура, Ирина Алпатова, 3-06-2010 Последние статьи о театре
| |||||||
|